Въ тѣ отдаленныя времена, о которыхъ ученые едва осмѣливаются говорить, жилъ въ Японіи одинъ бѣднякъ; кормился онъ тѣмъ, что на большой дорогѣ раскалывалъ камни въ щебень. Онъ работалъ на большой дорогѣ ежедневно, во всѣ времена года и подъ дождемъ, и подъ снѣгомъ, въ зной и стужу; онъ постоянно былъ полумертвъ отъ усталости и на три четверти мертвъ отъ голода и потому не очень-то былъ доволенъ своей участью.
— Ахъ, какъ я бы возблагодарилъ небо, — сказалъ онъ однажды, — еслибы въ одинъ прекрасный день я сдѣлался настолько богатъ, что могъ бы выспаться, какъ слѣдуетъ, поѣсть и выпить всласть. Говорятъ, будто есть такіе счастливые люди, которые живутъ сытно и довольно.
Разлегся бы я передъ своею дверью на мягкихъ цыновкахъ, одѣтый въ нѣжныя шелковыя одежды, и каждые четверть часа слуга напоминалъ бы мнѣ, что я могу ничего не дѣлать и спать безъ угрызенія совѣсти.
Въ это время Судьба пролетала мимо и услыхала его слова. — «Будь услышанъ, бѣдный!» — сказала она, и внезапно щебенникъ очутился передъ дверью великолѣпнаго дома, который принадлежалъ ему, лежащимъ на мягкихъ цыновкахъ, одѣтый въ нѣжное, роскошное шелковое платье, онъ не чувствовалъ болѣе ни голода, ни нужды, ни усталости. Это ему показалось такимъ пріятнымъ, что онъ пришелъ въ восторгъ.
Съ полчаса онъ упивался этими неизвѣстными ему наслажденіями, какъ вдругъ увидѣлъ шествіе Микадо. А повелитель Японіи то время былъ самый могущественный изо всѣхъ повелителей Востока.
Микадо гулялъ для своего удовольствія, въ одеждахъ вышитыхъ золотомъ, окруженный придворными скороходами и воинами въ сопровожденіи музыкантовъ и супруги на бѣломъ слонѣ. Микадо возлежалъ на пуховыхъ подушкахъ, въ золотомъ паланкинѣ, искусно отдѣланномъ драгоцѣнными каменьями. Надъ головой повелителя его первый министръ имѣлъ честь нести зонтикъ, отъ котораго шелъ трезвонъ, потому что края его были обшиты бахромой изъ колокольчиковъ.
Разбогатѣвшій щебенникъ съ завистью смотрѣлъ на поѣздъ Микадо.
— Вотъ это такъ жизнь! — сказалъ онъ, — Вотъ еслибы я былъ Микадо, я бы прогуливался съ еще большимъ великолѣпіемъ… Ахъ, какъ я желалъ бы сдѣлаться Микадо!
И въ одно мгновеніе онъ очутился лежащимъ въ золотомъ паланкинѣ, осыпанномъ драгоцѣнными камнями; его окружали министры, скороходы и рабы.
Нѣсколько дней солнце страшно налило; все высохло; дорога окаменѣла, солнечный блескъ утомилъ глаза Микадо. Тогда онъ обратился къ министру, который держалъ надъ мимъ зонтикъ, и приказалъ: — «Этотъ невѣжда меня мучаетъ. Такое обращеніе со мной непріятно. Скажи ему, что я, повелитель Японіи, приказываю, чтобы оно удалилось!» — Первый министръ передалъ первому камергеру зонтикъ и удалился. Онъ вернулся почти тотчасъ съ смущеннымъ лицомъ.
— «Великій Микадо, повелитель боговъ и людей, это невозможно. Солнце сдѣлало видъ, что меня не понимаетъ и продолжаетъ жечь.
— Наказать его! Я равенъ богамъ, развѣ это не правда? Ты мнѣ сказалъ сейчасъ, что для меня нѣтъ ничего невозможнаго. Или ты началъ мнѣ противорѣчить, или ты не исполняешь моихъ повелѣній? Я тебѣ даю пять минутъ, чтобы погасить солнце, и десять, — чтобы увѣдомить меня о томъ.
Первый министръ удалился и болѣе не возвращался. Могущественный щебенникъ покраснѣлъ отъ гнѣва.
— Однако, что же это такое? Я — повелитель и долженъ переносить своенравіе, причуды, жаръ какой-то звѣзды и только потому, что оно давно къ этому привыкло. Значитъ, солнце могущественнѣе меня; такъ я хочу быть солнцемъ!..
И вотъ, бывшій бѣдный щебенникъ, сдѣлался средоточіемъ вселенной, сіяющимъ и пламеннымъ, ему велѣно было оберегать деревья, высушивать рѣки, испарять ручьи, жечь лица людей и запыленные носы его бывшихъ товарищей. Но вдругъ облако встало между нимъ и землею и сказало солнцу:
— Постой-ка, мой милый, тутъ нельзя печь!..
— Какъ? — воскликнулъ щебенникъ. — Значитъ, облако могущественнѣе меня? Я хочу тогда стать облакомъ!..
И вотъ новое облако въ свою очередь, гордо понеслось между сіяющими звѣздами и землей. Ни разу оно не упало тихимъ дождемъ, а по волѣ щебенника являлось въ сопровожденіи ливня, града и такой грозы, которая съ корнемъ вырывала деревья. И въ нѣсколькихъ мѣстахъ ручьи обращались въ рѣки, и тогда ужасъ овладѣвалъ всѣми живущими.
Однако простой утесъ гордо сопротивлялся усиліямъ щебенника, онъ оставался безстрастнымъ; отъ его гранитныхъ боковъ безсильно отскакивали волны и, яростно пѣнясь, снова налетали на него; но онъ стоялъ непоколебимъ: вѣтры не поколебали его, а громовыя стрѣлы заставляли его каждый разъ громко хохотать.
— Какъ! — воскликнулъ щебенникъ. — Этотъ гордый утесъ не хочетъ знать меня? О, тогда я желаю быть утесомъ и сильнѣе всѣхъ? И онъ сталъ гранитнымъ утесомъ.
Облако, обращенное въ гранитную скалу, чувствовало ко всѣмъ презрѣніе. Непоколебимое, неприступное, безстрастное стояло оно подъ жаркими лучами солнца, подъ ударами громовыхъ стрѣлъ…
— Да, — думалъ щебенникъ, — теперь я сильнѣе и могущественнѣе всѣхъ!..
— И вдругъ… Сухіе удары молотка у ногъ обратили его вниманіе; онъ наклонился и увидѣлъ, что оборванный, жалкій бѣднякъ, такой же, какъ и онъ когда-то, съ молоткомъ въ рукѣ отбиваетъ кусокъ за кускомъ отъ него гранитъ и крошитъ его на щебень для поправки сосѣдней дороги.
— Что это значитъ? — высокомѣрно спросила скала. — Какой-то нищій, изъ бѣднѣйшихъ бѣднякъ, худой изъ худѣйшихъ калѣчитъ меня, и я не могу себя защитить! О, тогда я желаю быть имъ, чтобы одолѣвать все!..
И снова онъ увидѣлъ себя простымъ рабочимъ на большой дорогѣ; ежедневно, во всѣ времена года подъ дождемъ и снѣгомъ въ жаръ и холодъ по-прежнему работалъ онъ, былъ полумертвъ отъ голода, на три-четверти мертвъ отъ усталости, но все это теперь не мѣшало ему быть совершенно довольнымъ своею судьбой.
Об этом произведении
Японские народные сказки. Перевод с немецкого А. А. Фёдорова-Давыдова. Москва, 1909. Сохранена орфография издания.
Перевод А. А. Фёдорова-Давыдова. Электронная публикация — Викитека.
Открыть текст в Викитеке · CC BY-SA 4.0